УСТАВЫ МОНАСТЫРСКОГО ///

06.12.2011 //
Современное искусств

Интервью Андрея Монастырского о думах попсовых масс, о гладкости современной пустоты и о важности созерцания

9 декабря галерея 16^thLINE и Государственная Третьяковская галерея представят совместный выставочный проект «Заложники пустоты». Посетители выставки увидят работы более 50 художников. В том числе и Андрея Монастырского - гуру московского концептуализма, чья инсталляция стала главным арт-объектом российского национального павильона на последней Венецианской биеннале. В преддверии выставки Андрей Викторович ответил на несколько наших вопросов.

- Вы не так давно вернулись из Венеции, где проходила очередная биеннале. Что запомнилось?

- Мне многое понравилось. По всем павильонам пройтись не удалось, но кое-где побывать успел. Понравился английский павильон. Американцы показались очень смешными. На самом деле так много всего было, что составить какое-то общее представление практически невозможно. Иначе пришлось бы включаться в какой-то бесконечный марафон, а делать этого мне совершенно не хотелось. Гораздо интереснее было просто прогуляться по Венеции. Я там был уже не первый раз, а по-моему пятый, так что знал куда лучше сходить и что посмотреть.

- Первый раз вы приняли участие в Венецианской биеннале, по-моему, еще в 1977 году.   

- Да, тогда я был в Венеции в первый раз. 

- Я как раз родился в этом году. 

- Ну, вот видите. У всех свои вехи.

- Как вы считаете, насколько понятны для европейцев оказались ваши работы, представленные на биеннале в этом году?  

- Вряд ли они что-то поняли. Наши-то не очень поняли. А они, тем более. Это сложная работа, которая включает сложные отсылки. Наш павильон включал несколько экспозиций, а моя инсталляция занимала только один зал. Так что, наверное, ничего страшного. Посетителей все равно было много. 

- Многие критики жаловались, что искусство, представленное на этой биеннале, выглядело совсем уж коньюктурным и коммерческим. И в связи с этим, кстати, хвалили наш павильон, который показался им лучшим в этом отношении. 

- Да, это так. Действительно подавляющее большинство художников делает работы с последующей целью продать их. В этом ничего плохого нет. Так было всегда. Бах и Гайдн служили при немецких и австрийских князьях, получили от них вознаграждения за свои произведения. На заказ писали почти все художники. Тут нет ничего нового. Рынок всегда шел рука об руку с искусством.     

- Сейчас наблюдается некоторый всплеск интереса к концептуализму к теме пустоты в искусстве. Как вы думаете, с чем это связано? 

- Это просто волны. Все меняется, и поэтому сегодня одно явление на гребне волны, завтра — другое. Особых причин для этого нет. Есть лишь перемены. Какое-то время интересуются одним направлением, потом другим. Все циклично. Сейчас пришло время волны интереса к концептуализму. Хотя на самом деле это серьезное явление, довольно сильно растянутое во времени. Начинали мы еще в конце 50-х годов прошлого века. 

- Борис Гройс как раз высказывал сожаление по поводу того, что на Западе считают, что современное искусство и концептуализм зародились в России только в 90-х годах, а на самом деле это довольно давнее явление. 

- Ну, смотря кто на Западе так считает. Попса какая-нибудь может так и думает, а знающие люди в курсе что и как. Вы знаете, серьезные заключения делаются в академических кругах на уровне трех-четырех человек. А все остальное — это попсовые массы, которые могут считать что угодно. Для меня же, примерно с года вашего рождения и даже раньше, пустота была ключевой темой. Особенно в ее буддистском понимании шуньяты. Это очень важная мыслеформа. Пустота не в европейском понимании этого слова, а совсем в другом, более глубоком. 

- Вы уже тогда в советское время интересовались буддизмом?

- Да. Сколько себя помню, мне всегда это было интересно. До революции в России была очень сильная буддистская школа. Потом в 20-х годах выходили очень интересные книги востоковеда Федора Щербатского. Так что при желании можно было очень многое узнать.  

- Вы используете какие-то буддистские техники для раскрытия своего творческого потенциала? 

- Да, конечно. В основном это практики дзен-буддизма. 

- Вы как-то говорили, что во время ваших перфомансов в группе «Коллективные действия» время менялось и шло по-другому. 

 - Да. Менялось, так называемое, «акционное время». Когда начиналась акция, словно что-то щелкало, и время текло совершенно по иначе. 

- Это было связано с каким-то трансовым состоянием участников?

- Нет. Транс — это немного неправильное наименование. Оно связано с наркотиками, с психоделиками. Это европейско-центрическое понятие. У нас скорее наблюдалось особое протекание времени. Это ближе к понятию «созерцание». 

- Тогда, когда все начиналось, во времена СССР, интереснее было работать, чем сейчас? 

-  В молодости всегда работается интереснее, и я не исключение. Тогда было больше пустоты. Сейчас ее тоже много, но она другая — смазанная, гладкая, поверхностная, гламурная, отполированная — быстрее беги, хватай, туда-сюда. У всех не хватает времени, а чем меньше времени, тем меньше осознанности. Чем быстрее движение, тем более смазанное пространство. Человек скользит из ниоткуда в никуда, ни за что не цепляясь в этом мире. А тогда были такие приятные пустотные объемы. Конструктивные моменты протекания времени и пребывания в пространстве были другими. Было больше осознанности и созерцательности. Координаты были другими, и в каком-то смысле они были лучше. 

- Что посоветуете людям, которые пойдут на выставку и увидят ваши работы? Дадите какие-то ключи для их восприятия?

- Думаю, никаких универсальных ключей нет. Пусть воспринимают так, как хотят. Как есть, так и есть.