«Художник должен постоянно рефлексировать, чтобы не быть ремесленником» ///

20.04.2013 //
Интервью с Алексеем Хамовым

Накануне открытия выставки Алексея Хамова «Во имя жизни» в галерее 16thLINE (даты работы: 18 апреля – 12 мая) мы поговорили с художником об  особенностях его творческого процесса, отношениях с куратором, сумасшествии и ядах, которые стали медиумом большинства последних работ.

- Правда ли, что на нынешнем этапе развития галерейного дела отношения между куратором и художникам выходят на авансцену? По сути, любая выставка – это уже их совместный продукт?

- Многие художники используют разные материалы: какие-то верёвочки, глину, резину… Когда же потом начинаешь читать текст к этому всему, чувствуешь  определённый кураторский «перегруз».

- То есть ты считаешь, что кураторы иногда грешат тем, что «вчитывают» гораздо больше смыслов, чем там на самом деле есть?

- Да, так и получается. Есть ведь резина, есть иголки – и каждая вещь уже сама несёт свой смысл.

- На самом деле, это очень современная идея. Ведь сейчас многие исследователи, философы, культурологи пришли к тому, что всё в итоге сводится к материальности. Помнишь, как лет 20 назад было модно считать, что мысль материальна. А сейчас так действительно считают, но уже потому, что мысль – это реальный электроимпульс мозга.

- Естественно, всем сложно однозначно говорить об этом арт-объекте, и куратор здесь выполняет очень важную роль – провожатого в мир художника: он структурирует смыслы. А ещё сложнее зрителям понять, является ли это искусством. Но я здесь придерживаюсь такого мнения: все ассоциативные ряды должны идти от самой работы в целом, а не от её структурных компонентов. Потому что столько всего участвует в процессе создания – будь то живопись, графика или инсталляция – и эти элементы могут диссонировать друг с другом. Без цельного восприятия работы очень сложно критически осознать её ценность, значимость. И тогда у зрителя зачастую рождается ощущение обманутости – современное искусство воспринимается им уже как иллюзия или, по сути, обман.

- Но есть всё-таки классический обман, как у фокусника, а есть какая-то параллельная реальность, возможно… Человек вдруг соприкасается с миром художника, чуждым, непонятным ему, но от этого, возможно, не менее притягательным.

- О магии искусства можно, конечно, долго говорить. Для меня важна вовлечённость, важно, что я нахожусь по эту сторону реальности искусства.

- Никогда не было такого, что ты в процессе работы ощущал какую-то точку невозврата, ту точку, пройдя которую можно сойти с ума? Я поясню. На меня именно так действуют многие твои произведения: я чувствую этот щемящий, дискомфортный экзистенциальный кризис. Как будто ты сам себя тестируешь: насколько ты человек. Та же «Фигура для принятия сна». Ведь ты проектами работаешь – и в рамках каждого проекта всё достаточно герметично. У меня возникает очень много вопросов к себе как к человеку, когда я вижу твои работы. И мне кажется, у многих зрителей так, я не исключение.

- Ну, если говорить о сумасшествии…

- Не о сумасшествии всё-таки, а более корректно: о выходе за «периметр» нашего мира…

- Я понимаю, о чём говорится. И я, в принципе, ставлю себе такую задачу: осознания, что ещё немного пройти – и попадёшь за рамки знакомой нам реальности. Я этого не боюсь. Мне это даже интересно. Ведь всю жизнь живёшь в знакомом мире – и он порой скучен становится. Кругом все те же ценности…

- Они просто воспроизводят себя… Мы со своими детьми, как правило, говорим теми же словами, которыми говорили с нами наши родители – и мы тогда это ненавидели.

- Мы животные как биологический вид – в этом вся проблема. Да, у нас рефлексы более сложные, но как нас обучили, так мы и делаем. Я сегодня просто буквально шёл по улице и спустился в переход. Там стояла собака, бездомный какой-то щенок, на ступенях, ведущих в сам переход. И он никак не мог спуститься, не понимая, что там есть дальше и есть ли вообще. И его можно понять: ему совершенно непонятно, куда эти существа заходят и откуда выходят. Так и все люди себя чувствуют. Во-первых, боятся этого «тоннеля» – им проще туда не заходить. Кто-то может быть на ступеньку ниже встанет и подумает. А все остальные будут бояться. Это животный страх – общий для всех нас. Поэтому, отвечая на твой вопрос: боишься или не боишься… Я не думаю, что в той реальности есть что-то ужасное, что ты там людей есть начнёшь, грубо говоря. Это самое страшное, наверное, в сумасшествии, что вот так возьмёшь – и съешь своего ребёнка. А всё остальное нормально. Шизофрения или какие-то суицидальные состояния – это нормально, у всех это в той или иной степени есть. Почти у всех нас есть элементы шизофрении, паранойи.

- Просто имеет значение степень проявленности этих состояний у человека…

- Один волнуется, но держит себя в руках, другой — не держит, третий – в дурке лежит, четвёртый – уже повесился. У всех разные пороги, а также воспитание, гены.

- Мне бы хотелось поговорить и о твоём пути в искусстве. Если можешь, скажи несколько слов об этом: как этот путь начался, какие тебе на нём встречались препятствия и как ты их превозмогал. И каждый раз, когда была необходимость что-то превозмочь, что в тебе самом менялось?

- Я рос в семье, где к искусству относились равнодушно. Хотя моя сестра, например, училась в музыкальной школе. Но это всегда воспринималось, как развлечение. Серьёзно к этому никто не относился. По разным причинам. Первый муж моей матери был художником – и мой отец к художникам не очень хорошо относился. Я всегда много читал о художниках, а отец говорил: художники только после смерти обретают славу, известность.

- Это ведь достаточно распространённое обывательское мнение. «Хорошее» мнение при этом.

- И я жил, что-то рисовал. Меня спрашивали: пойдёшь в художественную школу? Я отвечал: не пойду. А мама – человек очень мягкий: не пойдёшь – так не пойдёшь. Поэтому я болтался по улицам в основном с хулиганами.

- А школу жизни какую-нибудь прошёл на улице?

- Можно сказать, да. Болтался с хулиганами – мы в подвалах сидели. Время замечательное было – предперестроечное. Модно было телогрейки носить. На телогрейках была надпись своей банды – такой символ, штамп. Доходило до абсурда. Когда шли в школу, выходил завуч – и смотрел: ага, эти сегодня в школу не идут! И это была самая зловещая, страшная банда. Какое-то сумасшедшее время было. Эти молодые подростки, школьники могли встретить на улице кого угодно – и просто убить. Взрослых людей избивали… Интеллектуалы, например, – они просто по тем временам не выходили из дома. Группировки постоянно друг на друга нападали. Вот такая школа жизни.

- А как эта школа жизни повлияла на то, каким художником ты стал?

- Я не анализировал специально этот период своей жизни. Но самое главное, что эта «школа» сделала: она дала мне понять, что я единственный человек, от которого зависит моя жизнь – никто никогда не поможет, надеяться можешь только на себя. Поэтому когда совершенно недавно – я всё стал совершенно недавно делать – я начал читать Ницше, то подумал: вот эта книжка должны была у меня лет 20 назад быть! Но это не только влияние улицы. Отец тоже всегда так говорил, такие мысли распространял. Не то чтобы он Ницше цитировал…

- Но транслировал эти идеи…

- Да, транслировал постоянно такие мысли – а улица, весь опыт, полученный там, это только подтверждали.

- В принципе, эти философские концепции каждый осваивает тем или иным образом в юности. Есть такое мнение: подонок тот, кто не был заражён подобными мыслями в юности, и идиот тот, кто с годами не стал консерватором.

- Есть много таких высказываний, звучных, вырванных из контекста. Но это похоже немного на то, что художник делает – такая же операция. Он создаёт новую ценность, показывает людям: смотрите, это может стать для вас новой ценностью.

- А какие выставки ты посещал, с кем общался в то время, когда решил стать художником?

- Была даже такая романтическая история с этим связана. В 21 год нас на выставку пригласила одна девушка. И я пришёл, посмотрел: там так всё широко было написано, многое было неясно. Была живопись, графика. Стало непонятно – и я решил разобраться, начать заниматься сам… А работал я в то время на заводе. Моя должность называлась компрессорщик – я нажимал 2 раза в сутки на одну кнопку.

- А всё остальное время?

- Спал, ходил, думал, читал. И трое суток после этого был дома. То есть это такой период жизни, когда я ничего практически не делал. И тогда я решил пойти в художественную школу учиться.

- И тебя взяли учиться в таком уже возрасте взрослом? Это мы про Рязанскую область ведь ещё говорим, город Сасово, где ты родился.

- Это достаточно смешно выглядело. Меня поставили заниматься в старшую группу – там были дети лет по 12. И с ними вместе я занимался. Если очень хочешь что-то делать – делай. Ничего в этом страшного нет. Ну, кто-то, конечно, смеялся сначала. Но потом видели, что работает человек. И там где-то два года я активно работал. Было какое-то сумасшедшее количество работ учебных. Мама их измеряла в пластиковом мешке. Был мешок 200-килограммовый, который был забит ими. Я делал тогда по две работы в день. И потом я поехал поступать в Рязанское художественное училище, но не стал в итоге, отказался от этой идеи. После этого я вернулся – и у нас возник некий клуб по интересам. Там были достаточно разносторонних людей. Потом я в какой-то момент стал замкнутым: ходил на работу и всё свободное время рисовал. Как раз в это время моя сестра переехала в Ростов и пригласила меня приехать сюда. В Ростове вся ситуация и художественные круги сильно отличались от рязанских. В тот момент я как раз увлекся Эгоном Шиле. Но мне не хватало школы по рисунку, чтобы быть, как он…

- Да, Шиле действительно был рисовальщиком совершенно гениальным. Он умер в 28 лет – и всё успел уже, по-моему, к этому возрасту сделать…

- Шиле – очень сложный художник. Когда смотришь на его работы, нужно уловить этот переломный момент, вечно ускользающий.

- Он такой внутренне надломленный. Во всём, что он делал, чувствуется  этот внутренний дискомфорт. Это художнику всегда на руку обычно. Извини, Лёша! (Смеются).

- Да нет, ну классно. Но не всегда так! Хотя этот надрыв часто бывает нужен.

- Душевный зазор нужен, разница между чем-то и чем-то, «разница потенциалов», разве нет?

-   Не знаю, я не разделяю этот пафос. Даже больше – ненавижу в искусстве пафос. Даже у тех художников, которых я очень люблю. Их пафос меня просто раздражает.

- В XX веке это вообще стало частью профессии художника – создавать собственные мифы. Это переставало порой даже быть частью личности художника, а становилось игрой.

- Можно быть, конечно, вообще придурком или каким-то необычным человеком, но я этого желания не разделяю.

- Нужно только желание для этого или что-то ещё?

- Конечно, желание. Чтобы что угодно сделать важнее всего желание. Можно даже красивым стать, если достаточно сильно желание этого. Чтобы стать художником нужно очень сильное желание. А также музыкантом, проповедником, да кем угодно.

- Но что важно в твоём случае – это движение от проекта к проекту: то есть сильное желание, помноженное на ежедневное усилие. Должен быть локомотивчик какой-то…

- Я лукавить не хочу. После каждой выставки в какой-то момент наступает разочарование. И тогда думаешь: следующую буду делать 5 лет, но потом всё просто само идёт и делается снова. Эти моменты очень сложные. Химию в своей голове я, конечно, не могу проанализировать. Но я привык работать много, делать усилия ежедневные. Нужно давать себе самому зарок – что-то делать, работать – и будет всё всегда хорошо. Я бы не сказал, что я сумрачный пессимист. Может быть, мизантроп. Но я всегда знаю точно, что всё получится, что в итоге всё будет хорошо.

- Я в тебе, наоборот, вижу силу какую-то, помноженную на дзен, и своё ежедневное прохождение пути художника.

- Цель должна быть у человека, даже если она минимальная. Ты должен выполнять какую-то свою задачу – тогда будет интересно.

- Если нет её, стоит найти! Это уже было замечено, что есть люди, к которым успех приходит рано, и есть те – к кому, напротив, поздно. Успех или не успех, но ощущение того, что то, что ты делаешь, имеет отзыв: адекватный тому, что ты делаешь.

- Я всем этого желаю, на самом деле. Не просто подойти и что-то один раз сделать. Нужно делать каждый день. То есть выбрать себе цель и делать то, что необходимо для её достижения. И будет все отлично. Такого не бывает, чтобы это не резонировало. Ни разу. Я таких случаев не знаю. Бывают люди — мой  отец тому пример — у которых просто есть большая жизненная сила. И этого уже достаточно для того, чтобы быть художником.

- И теперь несколько вопросов о твоей выставке, которая откроется в 16thLINE 18 апреля. Мне очень нравится само название даже – «Во имя жизни».

- Я планирую, чтобы в открытом пространстве галереи расположились работы, связанные между собой по форме. Все они будут сделаны с использованием тех или иных ядовитых веществ: изоцида или крысиного яда, например. В некоторых работах я использую стекло и полиэтилен. Яд – это сила. Это как красивые и опасные виды в мире животных: лев, тигр, крокодил. Почему эти животные вызывают эмоции? Все понимают, что такое животное может убить в один момент, и чувствуют это. Человек – тоже животное: и он любит силу.

- А каков твой рецепт для того, чтобы в наше время делать хорошее искусство?

- Искусство должно быть многогранным. Но главное всё же – хороший месседж. А потом уже можно продавать всё что угодно. (Смеётся). Художник должен постоянно рефлексировать, чтобы не быть ремесленником. Из депрессии можно построить памятник.

Евгения Романова.